Мать спросила:

— Это ты?

Лайне ответила:

— Да, мама.

Ей стало страшно, хотя у нее еще сохранилась детская привычка ничего не бояться, когда мать рядом. Мать повторила растерянно:

— Это ты, дочка? Да, конечно, ты…

— Что ты делаешь, мама? — голос у Лайне дрогнул.

Ей очень хотелось, чтобы мать ответила грубо: «Не видишь, что ли — закапываю добро». Но мать сказала тихо:

— Иди спать, дочка. Если бы я собиралась советоваться, я бы тебя позвала сама.

Лайне вернулась, легла и долго дрожала, не согреваясь. Она прислушивалась беспокойно острым ночным слухом. Вот мать вышла во двор, звякнула лопатой в сарае. Вернулась, закрыла дверь на крюк. Стоит на кухне. Стоит долго, неподвижно. Сняла куртку. Бросила на пол. Села на табуретку. Тихо. Тишина. И вдруг жалобный вой, будто в кухне заскулила собака. Вой оборвался. Снова тихо.

Тихо было в доме несколько дней. Мать молчала. Голова повязана черным платком, едва видно потемневшее лицо, погасшие глаза. Молчала и Лайне.

Только в самом конце войны, через год после того, как погиб отец, Лайне спросила у матери, оставшись с ней вдвоем за столом:

— Мама, кто убил Тиита?

Мать сказала, глядя в тарелку:

— Я не знаю, где Тиит.

Больше о нем не говорили.

Тиит числился среди пропавших без вести.

С тех пор прошло тридцать пять лет. Время закидывало пережитое заботами, радостями, горестями, хлопотами, делами. Но забыть она не могла. Оно было, даже не было, а есть. Может, потому и не забывается, что есть. Лежит там, подо всем, под их жизнью. Только никто не знает, она одна. Тяжело. Но ничего не поправить, не изменить. Теперь уже ничего.