Когда Кинтин услышал нежданную серенаду, им овладел приступ безудержной ярости, унаследованной от далеких предков. Он снял сафьяновый ремень и поднялся, неторопливо дошел до дверей и, пройдя через сад, где цвели пурпурные анютины глазки и клещевина, стал стегать ремнем незадачливого барда Я бросилась вслед за Кинтином умоляя, чтобы он перестал, но все было напрасно. Кинтин продолжал наносить удары бронзовой пряжкой, которая со свистом рассекала воздух, и методично, громким голосом считал удары. Я стала умолять мальчика чтобы он встал и попытался защищаться, но он этого не хотел. Он так и сидел на тротуаре, продолжая петь «Полюби меня», пока без чувств не упал на кирпичи, забрызгав их кровью. Пришлось вызывать «скорую помощь», чтобы отвезти его в больницу.

Вскоре после этого юноша перерезал себе вены навахой, но приблизиться ко мне он так и не попытался. Я чувствовала себя страшно виноватой и несколько недель сердилась на Кинтина за его страшную жестокость. Когда он приходил, я отказывалась его видеть, не отвечала на звонки, пока наконец он не появился в доме с огромным букетом белых орхидей.

– Скажите, что я молю ее о прощении столько раз, сколько здесь цветов, – сказал он моей матери, когда она открыла ему дверь, и попросил передать мне букет.

В конце концов я простила Кинтина, но моей семье понадобилось довольно много времени, чтобы прийти в себя после того случая с юношей.

Моя бабушка, донья Валентина Монфорт, теперь была против нашего брака

– Ты будешь горько раскаиваться, вот что я тебе скажу, – все повторяла она – На свете достаточно мужчин с добрым сердцем, необязательно бросаться в объятия первого попавшегося, кто носит штаны.