А отец после ухода жены совсем опустился. Незадолго до… того, — она мотнула головой, не желая вслух называть то, что случилось, — он пообещал придти на ее день рождения. Она так ждала, все время говорила мне, как здорово будет, когда он придет и они вместе сходят в зоопарк или покататься на аттракционах. А он в очередной раз напился и не пришел. Друзей у нее не было, потому что мать настояла, чтобы ее перевели в новую школу. Там было лучше, чем в старой, но Наташа ни с кем не хотела дружить. Я возражала, но мать решила, что сама знает, что для дочери лучше, — Мира сама заметила, что ни разу не назвала Елену Викторовну по имени, но ей просто не хотелось. — А недавно они с мужем сказали Наташе, что у них будет ребенок. Они хотели, чтобы семья стала настоящей. Даже отказались от дальнейшего лечения, решили, что Наташу нужно просто окружить заботой и лаской. Понимаешь, раньше она сопротивлялась, а в последнее время стала покладистой. Это было не хорошо, совсем не хорошо, но они этого не понимали. Я настаивала на продолжении лечения, но не смогла переубедить их. А должна была… Наверное, Наташа почувствовала, что теперь совсем не нужна им, что ребенок как-то отвлечет их от потери. И однажды вечером, когда мать с отчимом смотрели телевизор, она ушла в свою комнату и выпрыгнула из окна. Мгновенная смерть.

— И ты винишь в этом себя? — тихо спросил он. Мира захотела обернуться, но не смогла.

— А кого же еще? Я должна была понять, что ей становится хуже. Я же видела, что она все больше и больше уходит в себя, замыкается, отдаляется от родных. Я думала, что справлюсь, что вылечу ее, а вместо этого лишь билась головой об стену. Я должна была убедить ее родителей поступать так, как надо, чтобы помочь ей, но не смогла, не сумела. Как же я могу не винить себя?

— То есть тебя просто не слушали?

— Ну… Мира запнулась, понимая, что на самом деле это было не так. Не совсем так. — Я должна была заставить их выслушать. Но не смогла.