— А ты?

— Что я? Мне не жалко. Я и говорю: «А где топор?» Он еще пуще давай кричать: «Приказываю наколоть». А я ничего. Спрашиваю: «А где топор?» А он уже руками машет, ногами топает: «Приказываю повторить приказание». А где топор — не говорит. Так и разошлись в мыслях.

— А где топор? — Стайкин держался за живот и беззвучно хохотал.

— А мне все равно — что дрова колоть, что землю копать. Работа — она всегда работа, незалежливого любит. Не ерзай — гимнастерку помнешь.

— А где лопата? — Стайкин прямо умирал от смеха. — Не спрашивал?

— Зачем? Про лопату я сам знаю. У нас в сенях три лопаты стоят.

— Дурак ты, Шестаков, — сказал Стайкин, поднимаясь и тяжко вздыхая.

— Зачем же с дураком разговариваешь? Ума от этого не прибавится.

— Хочу выяснить твою природу — кто ты есть? Дурак или прикидываешься.

— Тогда на ту сторону пересядь и выясняй. Я сюда кидать стану. — Шестаков прыгнул в яму, поплевал на ладони и стал копать.

Он работал спокойно и красиво. Сначала снимал землю на штык во всю длину ямы так, что на дне ее как бы образовывалась передвигающаяся ступенька. Доведя ее до края, Шестаков аккуратно подрезал стенки, выбрасывал комья земли и начинал резать новый ряд.

Из ближнего леса выехала телега, ведомая низкорослой лошадью-монголкой. На телеге сидели два солдата с автоматами.

Шестаков выпрямился. Яма уже приходилась ему по грудь.

Телега подъехала ближе.

— Эх, рыбка, — Шестаков вздохнул. — Хороша, да на чужом блюде. — Он оставил лопату и закричал: — Севастьяныч, шагай сюда, там без тебя управятся.

Севастьянов спрыгнул с телеги, подошел к яме.

— Привет рыбакам. — Стайкин сделал низкий поклон.

— А у нас беда случилась, — сказал Севастьянов.

— Собака? — Шестаков испуганно прижал лопату к груди. — Набросилась?

Севастьянов рассказал, как Фриц взорвался на берегу. Шестаков слушал, причитая и охая.