В этот момент Абсхарон разыграл очередную сцену: несколько раз поцеловал бею руку и закончил свою мольбу особым жестом, который приберег на случай крайней необходимости. Он отклонился назад, двумя руками приподнял грязную изношенную галабею, обнажил свою отрезанную ногу, привязанную к протезу уныло-темного цвета, и закричал прерывисто-сиплым голосом, давя на жалость: «Господин бей, Бог не оставит вас и ваших детей… Я инвалид, бей… У меня нет ноги… Я болен, а все сидят на моей шее… Маляку надо кормить четверых детей и жену… Если ты любишь Иисуса, ты не позволишь мне уйти в таком состоянии». Этого бей выдержать не смог. Через некоторое время все трое сели подписывать договор: Фикри Абдель Шахид, рассерженный тем, что его «шантажировали чувствами», как он сам потом выразился, рассказывая обо всем подруге, Маляк, который уже думал о том, что в первую очередь необходимо сделать в железной комнате на крыше, и Абсхарон, на лице которого застыла последняя из жалобных гримас — он добился своего, но на пределе собственных возможностей. В душе же он был счастлив, что получил комнату по договору и при этом, мастерски изворачиваясь, смог спасти кулек в тысячу фунтов, приятным теплом отозвавшийся в левом кармане его галабеи…

* * *

Сердце города оставалось — по крайней мере, лет сто — общественно-торговым центром Каира. Там находились крупнейшие банки, иностранные компании, офисы известных врачей и адвокатов, кинотеатры, шикарные рестораны. Старая египетская элита построила район по образцу европейских кварталов. В любой столице Европы в то время были похожие улицы… Тот же архитектурный стиль и налет благородной старины. Истинно европейский характер центр города сохранял до начала шестидесятых. Пережившие смену эпох должны помнить его изысканность… Там не подобало прогуливаться в галабеях простому народу. Людей в народной одежде не пускали ни в такие элитные рестораны, как «Джорджи», «A Л’Америкэн» или «аль-Онеон», ни в центральные кинотеатры — «Метро», «Сан Джеймс», «Радио», ни в другие общественные места.