Священник неназойливо разглядывал гостью, сам удивляясь тому, что ее внешность действует на него так сильно. Она была сейчас красивее, чем раньше, — почти прекрасна. Волосы у нее были длинные и темные до черноты; но при таком освещении, как сейчас, они отливали темно-каштановым. Слишком худощава, подумалось ему, и нос чуть длинноват. Но кожа чистая, прелестная, а губы и глаза подведены тщательно и умело. Она откинулась на спинку стула, скрестив не закрытые платьем ноги, стройные и выразительные. На ярком свету она опять казалась бледной, а в волосах переливались бронзой и серебром тончайшие беглые нити. Кисти рук были малы, гладки, белы; ногти покрывал бледно-розовый лак.

— Вы говорили — вам нужна помощь?

— Да. Вы не знаете кого-нибудь, кто мог бы порубить мне дрова? Я купила дрова, непоколотые. Я ведь в Лос-Охосе сняла дом — большой белый дом, расположенный ниже лесничества…

— Дом Беневидеса?

— Да. А в кухне простая плита, и к ней нужны дрова.

— Сколько же у вас дров?

— Там целая куча — простите, не знаю, как их меряют. Мне вчера привез один тамошний житель, но он занят на работе в горах, и для рубки у него нет времени. Я буду рада заплатить, сколько там надо… Я думала, может, кто из индейцев…

— Конечно. Здесь найдутся парни… Я спрошу у моего Бонифасио.

В разгар дня в городке — ни признака жизни. Улицы пусты и наги в белом солнечном блеске. Тень исчезает — уплощаются стены; даже дверные проемы и окна становятся плоскими, непроницаемыми. Воздух недвижен, и на улицах раскаленно белеет пыль. В этот час городок словно уходит под землю. Вся долина принимает цвет горячей пыли.

К полудню Авель вернулся в дедов дом, но старика не застал. Они еще не обменялись ни словом, ни жестом привета. Авель пришел голодный, но во рту было сухо и кисло, и похмельная эта оскомина притупила и прогнала голод.