В конце пути обратился к нему конь, больше уже не нужный, и сказал: «Теперь принеси меня в жертву на благо народа». Повиновавшись, Сантьяго заколол коня, и встал из его крови великий табун лошадей, так что хватило всему народу пуэбло. Затем обратился к Сантьяго петух и сказал: «Теперь меня принеси в жертву на благо народа». И святой голыми руками разодрал птицу на куски и разбросал их по земле кругом. Из крови и перьев петушиных возникли домашние животные и растения, так что хватило всему народу пуэбло.

В праздник Сантьяго на склоне дня было безветренно, жарко и безоблачно. Речка обмелела, виноградные листья стали уже свертываться под палящим солнцем. Бледно-желтая трава на приречной равнине стояла высокая, потому что скотину, овец перегнали пастись на горные луга; у оросительных канав дно растрескалось и покрылось известковым налетом, как инеем. Был белесый день середины лета, до захода солнца оставалось два-три часа.

Отец Ольгин с Анджелой Синджон вышли из священнического дома. Переговариваясь, они не спеша подымались по улице, ведущей к Срединной площади. По северной стороне улицы стояли дома, по южной — тянулись виноградники, участки под кукурузой и дынями. В долине давно не было дождя, и улицу толстым слоем покрывала пыль. У одного из домов, нагнув голову и не обращая на идущих внимания, чесал свои длинные волосы худощавый старик. Он откинул волосы набок, на плечо, свесил их почти до земли. Пучком игл дикобраза он медленно расчесывал их исподнизу, от себя. Руки его управлялись легко и любовно с блескучими волосами, на которых мягко, как на разлитом масле, играл свет, — но сами волосы были жесткими.

Из темных окон и дверей на отца Ольгина и Анджелу глядели, полузатаясь, индейские лица — широко раскрытые неулыбающиеся глаза.