Ну что ж, если другого выхода нет, желаю тебе счастливого пути». Получив благословение учителя, ученик вышел на улицу, где его поджидал друг. «Ну как?» — спросил его товарищ. «Из ста похвал одну уже истратил — осталось девяносто девять», — ответил юноша. Это очень мудрая история, — продолжал дядюшка Ахрор. — И верно, кто не любит лести? Сладкой речью и змею из норы выманивают. Много таких любителей спокойной жизни. И ничего с этим, видно, не поделаешь.

Дядюшка Ахрор занялся чаем. Я чувствовал, что он сердится на меня и на Ойшу. Он не смотрел на нас, взгляд его блуждал где-то далеко, а рука нервно вертела крышку чайника. Он молчал.

Я прекрасно понимал, что все здесь сказанное: и рассуждения о равнодушии, и сказочка, — все это предназначалось непосредственно мне. По пословице: тебе говорю, дочка, а ты, невестка, слушай! Конечно, дядюшку Ахрора возмущает, что я не хочу ссориться с начальством, не хочу портить отношений с высокопоставленными людьми. Но почему он ничего не спросит у меня? Почему не скажет об этом прямо? И я тоже молчал. По-видимому, поговорить с ним откровенно мешало ложное самолюбие. Где-то в глубине души во мне жила этакая гордость: неужели я, учитель, человек с высшим образованием, должен еще перед кем-то оправдываться? Неужели сам не знаю, что делать…

— Муаллим, можно с вами? — спросила Заррина, когда я утром выходил со двора.

— Конечно, — сказал я. Разве можно было ответить по-другому этой милой и скромной девочке?

Мне с Зарриной почти не случалось разговаривать, но к моей Ойше девочка очень привязалась. Из их бесконечных разговоров, невольным слушателем которых я иногда оказывался, я знал, что Заррина ходит в городскую десятилетку, очень любит школу, прекрасно учится и несет уйму нагрузок. Она и вожатая отряда, и член комитета комсомола и учкома, и в редколлегии сатирической газеты, и еще что-то, чего уж не помню. Поэтому даже в каникулы она каждый день бегает то в Дом пионеров, то в городской детский лагерь, то еще куда-нибудь.