Если бы меня кто-нибудь тогда встретил, то наверняка решил бы, что перед ним сумасшедший. Кастрюля на солнце раскалилась и, когда я бежал, прыгала у меня на голове. Гул в ушах стоял такой, что иногда и самому казалось, что я схожу с ума. Кое-где дорога была разбита колесами арб и в колеях толстым слоем лежала пыль. Горячая пыль прилипала к ногам и жгла, как раскаленное масло. Иногда мешок, который я бросал вперед, падал не на дорогу, а на колючий кустарник, который рос на обочине, и один аллах знает, сколько я мучился, пока мне удавалось снять его.
Так прошел я все шесть верст до нашего колхоза.
Но, увы, на этом мои мучения не кончились. Ночью мне стало совсем плохо. Парень я был крепкий, смолоду и к солнцу, и к дождю, и к снегу привычен, во всякую погоду на поле и в саду работал, но тот день не прошел мне даром. Ноги, грудь, плечи, спина горели, как будто на них насыпали раскаленные угли. Друзья принесли касу кислого молока и помазали обожженные места. В нашем колхозе было тогда две коровы.
На следующий день я не смог выйти на работу, провалялся в шалаше. И не один день. Друзья, правда, не забывали, навещали меня. Ну и посмеялись они тогда надо мной вдоволь.
«А ну вставай, Зиёдулло, огурцы уже в мешке, тебя ждут».
«И чего ты растерялся, Зиё? Видишь, ноги горят, ты бы их за пазуху сунул», — советовал второй.
«Эх, — смеялся третий, — плохи твои дела, дружище. Вчера по дороге увидела тебя беременная женщина и со страху выкинула. Теперь ее муж тебя с милиционером разыскивает».