Как припаянные, замерли там поезда. Вот, свалившись на крыло, один из "Лебедей" круто перешел в штопор и тотчас же за ним, беспорядочно, завиляв носом, пошел к земле головной "Сопвич". Как бы разрезая два сошедшихся самолета, вынырнул из-под них маленький "Ньюпор" А те двое медлительными штопорами вместе винтили воздух виток за витком, ниже и ниже. Фохт видел, как в месте падения "Сопвича" взметнулось яркое желтое пламя и от взрыва рвануло остатки уже лежащего рядом "Лебедя". Тем временем под огнем вертлявого "Ньюпора" два передних "Сопвича" повалились в левый вираж. Не дойдя до узла, они куда попало сбрасывали свои бомбы. Фохт тоже свалил машину в вираж, отворачивая от Тихорецкой. Не осталось и мысли о том, что он не донес бомбы до цели. В мозгу лихорадочно бился только вопрос: "Почему Горлов не разгружается? За каким чертом этот осел бережет бомбы?" Теперь они были для Фохта только досадной нагрузкой, увеличивавшей вес машины и ее лоб. А ему уже была дорога каждая лишняя верста, которую можно было выжать из "Сопвича". Намереваясь знаками показать Горлову, что нужно освободиться от бомб, Фохт обернулся. Из-под очков на него глядели расширенные страхом глаза капитана. И опять эта отвратительная слюнявая губа! Она двигалась, и в углах рта наблюдателя клубилась пена. По-видимому, он что-то кричал Фохту, от страха забыв, что тот не может его услышать. В памяти Фохта надолго сохранилась опущенная рука капитана. Ветер задрал Горлову рукав до локтя, и Фохт почему-то с особенной ясностью видел каждую веснушку на противно красной коже. Словно именно это было сейчас самым важным, а не то, что Фохт увидел, глянув вниз, куда показывал Горлов, - в брюхо "Сопвичу" лез "Ньюпор".