Наркоману при тюрьме была лафа. Зека снабжали "колесами" и прочим, и он "не замечал" недозволенных передач через забор и никак не реагировал на возмущенную сигнализацию. К слову сказать, травкой баловался почти весь кавказский состав батальона. А Саша маму жалел. Мать Солдатская, как в шутку называл он родительницу, из снов, воспоминаний, грез наяву вдруг возникала со своей застенчивой улыбкой, с пирогами, с запахом дома на пороге военной части. И прослужила с ним, можно сказать, все два года. Кульминационный момент произошел в Осетии: Вера Сергеевна приехала в горы забирать сына домой.

Начальство благородно возмутилось и домой до приказа не отпустило, заявив, что он не маленький - доедет сам.

А осетин, приютивший ее в поселке, стучал по столу и кричал Саше: "Какая женщина! Ты ее береги. Моя мать даже в Россию не ездила. А эта сюда, да в такое время. Повезло тебе..."

Бывший батальон, еще обитаемый остров, имел у себя несколько русских офицеров, и Саша издали с жадностью прислушивался к родной речи.

Откуда-то из бунинских снов Чанга, по аллее могучего тутовника проходил мимо Сани всегда ровный в движениях капитан Иванцов, молчаливо несущий свою одинокую тайну даже в запое,- спокойный человек. А шустрому, маленькому прапору Паньшину, по кличке Псих, всегда орущему и гоняющему солдатиков почем зря по плацу, Сашка старался не попадаться на глаза. И, заслышав его поблизости, каратист сигал в кусты, так как при встрече моментально тупел от крика и не понимал, что от него требуется. "Словесным поносом компенсирует недостаток роста", - ерничал Сашка в кустах, пережидая, пока Псих пропылит по дороге. Зато всегда любо-дорого было послушать воркование лейтенанта Звягинцева с женой. Казалось, что ты дома, на своем балконе, а на соседнем Звягинцевы... А старшина Прокопенко, как и водится в штампованных армейских анекдотах, конечно же, был хохол. Огромная, пережаренная на вечном солнце гора с белесым снопом усов и добродушной улыбкой, в солдатском обиходе прозывавшаяся Батей.