Старший сын неделю молчал, а после, выбрав минуту, насмелился и сказал матери:
— Ну ты, мам, выходи, раз так. Только, как хочешь, а отцом мы его звать не будем.
И они сошлись. Постепенно новый отец привык к тому, что дети никак не называли его, но в компаниях постоянно жаловался: ему все-таки было обидно.
— О-о! — Поднял он руку, увидев в комнате Мотьку Толстую, которая обычно заступалась за него, если нападала жена. — Здорово, сестриська!
— Здорово, братка! А я, братка, тебя жду.
— Се так? — пьяный, он не все выговаривал.
— Горит все внутри.
— А се с ты не сказала, я б купил.
— Сам должен знать, — разыгрывала его она.
По пьянке Терентьич любил прихвастнуть и наобещать, а трезвый — забыть.
— Где тебя черти носили? — строго спросила жена.
— У друга борова колол, — соврал Терентьич.
— И оставался бы там! Жрать захотелось, небось, не покормили?
— Что ты, кума, на него напала? — защитила его Мотька Толстая. — Ну, выпил, подумаешь…
— Да ну его!
— А се ты, мать, раскипятилась? — кривил губы Терентьич.
— Се-се! — передразнила жена. — Ты у меня скоро насекаешься. Нажрался, и-и-и, не стыдно?
Была она строгая лишь на вид, кричала впустую. Терентьич за многие годы хорошо изучил ее отходчивый характер.
Он посмотрел на Варю, тайком мигнул ей: нет ли там по стаканчику?
— Мне не жалко, спрашивай у жены.
— Не давай, ну его к черту!
— А ты молси!
— Пошли домой.
— А кого мы там не видели? Я там не нужен.
— На-ачал уже, начал. Не нужен он.
— Сестриська! — обратился он к Мотьке Толстой. — Давай запоем.
— Давай, братка. Какую мы, братка, запоем?
— А вот эту.