— Да ну?

— Надо же…

— На Севере отбывал, — продолжала Устенька.

— По-одумай ты…

— Тоже, говорила, сколь пережила, а оказалось, что он и невиноватый. А сердце, говорит, все равно чуяло. Все, говорит, думала: не мог он погибнуть!

— Ну, а как же!

— Чо ж ты хочешь.

— Родные ведь…

— Вот и я, нет-нет да и разгадаюсь, — оказала Варя, — а может, и с моим так?

— Да! — не кончила своего Устенька. — Сердце, говорит, чуяло! И с тех пор, говорит, никаким цыганкам не верю!

— А то цыганки не врут! — сказала Мотька Толстая. — Я тебе ворожу, я ж все подряд брешу!

— Ты… Какая ты цыганка?

— Чо! Только что кожа не грязная.

— Ой, кума! Начала уже! — остановила ее Мотька Черненькая.

— А ты, кума, сиди, не фыркай! Я на тебя крепко обиделась.

— За что? — краснея спросила Мотька Черненькая. — Я уж и забыла.

— Забыла она.

— Ты ведь тоже хороша: лишнего не перемолчала.

— Мне простительно: я часто на свадьбах гуляю.

Все засмеялись.

— Магарыч с тебя, — сказала Мотька Толстая. — Без магарыча не мир.

— Я уж вам налью, — поспешила Варя, радуясь, что они заговорили. — Я купила на праздник, думаю, зайдет кто, выпьем за Димитрия. Давайте присаживайтесь, сегодня День Победы. Пусть им будет хорошо там, им не пришлось порадоваться, так нам хоть не ругаться. Лежит там и не знает, что о нем тут разговаривают, каждый год поминают.

Варя заплакала, а за ней и все заплакали. На минуту их как-то очень сблизило, и вое они подумали о своем горе, о прожитой жизни.

— Ну, давайте, — сказала Устенька. — Пусть уж дети наши не знают этого. Не дай бог. Давайте по всей.

— Ладно, Варя, — сказала Мотька Черненькая, вытирая слезы, — теперь уж не выплачешь. Брось плакать. Видно, нам с тобой суждено было.

— Да-й, обидно: у них с Устенькой мужики, а мы с тобой… Я так и перебивалась одна, у тебя хоть и второй, хоть и привыкла сама, да детям не нужен. А с другой стороны, какой-никакой он у тебя, а все же мужик, одна семья. Ты его не ругай зря, он еще ничего мужик.