— Подойдите сюда. Как ваша фамилия?

Тот испуганно сказал, и Житор медленно записал фамилию на листке сверху. Станичник следил за процедурой, вытаращив глаза и приоткрыв рот.

— Он, — указывая карандашом на хозяина, адресовался комиссар к молодому, — рубил?

— Он? Не-е. Никак нет!

Зиновий Силыч, бросив пристально-цепкий взгляд на того и другого, раздельно проговорил:

— Покажете честность — советская власть вас простит. Станете упорствовать, а кто-то на вас укажет: «Рубил! Стрелял!» — расстреляем!

Хозяин поднял на комиссара глаза и тут же опустил.

— Видите, оно как, сударь-товарищ… на меня — могёт так выдти — могут сказать: рубил! А я не рубил ни в коем разе, у меня в руках шашки не было, я только стукнул…

— Топором?

— Упаси Бог! Палкой.

Тонкие губы Житора чуть покривились:

— С какой радости вы стукнули палкой обезоруженного, — сделав паузу, повысил голос, — взятого вашими под конвой человека?

Казак, потупившись, стоял недвижно.

— Да уж больно он заорал супротив души. Заелись, орёт, землёй, а мы её с иногородними разделим! А откуда же у меня лишняя земля, сударь-товарищ? У меня…

— Хватит! — перебил комиссар.

Лицо хозяина сморщилось, как от позыва чихнуть, он куснул с хрустом руку и вдруг прилёг грудью на стол, зашептал комиссару:

— Он не рубил… а как один ваш спрятался за кладку кизяка, он его нашёл и вывел. Решил, грит, с оружьем чужое отнимать — умей и ответить!

Молодой казак воскликнул изменившимся странно высоким голосом:

— Благодарствую, Федосеич! О-о-ох, спасибо! — и заперхал, в груди захрипело с присвистом.

Федосеич отошёл от стола, рухнул на колени и поклонился молодому, звучно приложившись лбом к полу:

— Прости-и! У меня дети, а ты один, у тя — чахотка, век твой всё одно…

Казак, вздрогнув, отклонился назад, словно размахиваясь верхом туловища, и яростно плюнул в застывшего на коленях. Комиссар брезгливо взмахнул рукой: красногвардейцы с винтовками вывели обоих.