Хорунжий поспешил со Славкой Кокшаровым к станичному атаману: тот приказал ударить в колокол. Народ, теснясь, занял всю площадь. На казаках средних лет, на стариках - шубы и, по весеннему времени - чекмени. На тех, кто помоложе, на вчерашних фронтовиках, - долгополые шинели с разрезом до пояса. Стоит беспокойный прерывисто-мятущийся гул. Над площадью высится старообрядческая церковь, каменная, с узкими окнами. В голубом, будто свежевымытом небе с молочными гонимыми ветром облаками дробится золото креста и резко белеет, точно из сахара вытесанное, ребро колокольни. Принесли табурет. На него встал хорунжий в чёрном полушубке, при шашке с серебряным эфесом в сверкающих эмалью ножнах. - Наша законная власть - атаман Александр Ильич Дутов! Он объявил права казаков неприкосновенными. А кто против - то не власть, а беззаконие! то самозванцы, захватчики... Станичники постарше поддержали: сделать, мол, так, чтобы красные ужрались под завязку чужим хлебом и салом! и каждому уделить земли - по его росту. Над площадью понеслись крики: - Даже этого не давать! В прорубь их! К оратору упорно проталкивался казак лет тридцати, потребовал слова. Вспрыгнув на табурет, потряс кулаками: - Две зимы я не знал домашнего печного тепла, а знал ужас и мерзость окоп! Моего друга Карпуху германский снаряд ахнул - аж кишки и всё, что внутри человека, повисло на остатке осины. Кто упас меня от такой же участи? Большевики! Они дали замиренье. И чтобы я пошёл на них?! Чтобы, коли их побьют, офицеры опять послали меня под германские пушки?! Из толпы выметнулось: - Чистая правда! - И трижды истина-а! Израненный на войне Спиря Халин крикнул хорунжему: - Вы всё толкуете про закон и порядок. А на ком извеку закон и порядок стояли? На царе. Дак царь отрёкся! Молодёжь одобрила слитным восторженным рёвом. Старшие не знали, что сказать, сняв шапки, крестились двуперстием. Сход лихорадило. Из Ветлянской прискакали двое молодых ребят: большевики-де ходят по домам, берут станичников под арест (ребята умчались до расстрела арестованных).