Фиса наскоро расчесала короткие волосы и, преодолев смущение, села за стол.

Толик разбавил спирт прямо в кружках.

- Ну, со знакомством!

- Что вы, - испугалась Фиса, - я не пью. Тем более спирт.

- Правильно, - согласился Толик, - а я че, пью, че ли? Но за знакомство - надо.

Глаза его смотрели весело и лукаво. Казалось, он знает гораздо больше, чем говорит, и про Фису, и про себя, и про всю окружающую жизнь.

И Фиса уступила - выпила, а Толик проворно подал ей воды на запивку, лучку и хлебца. Сам выпил спокойно, занюхал рукавом старого толстого свитера и принялся учить Фису, как кушать омулька, наматывая кожицу на палец.

И Фисе стало весело и легко. Трудная дорога с пересадками, с ночевками в переполненных аэропортах, с "голосованием" на продутых ветром развилках все осталось позади, было ей тепло, сытно, и голова приятно кружилась.

Толик, однако, тоже захмелел и стал жаловаться на начальство.

- У меня перевалочная на Джигитке. Ну и че - все по уму. Жил и людям жить давал. Понятно?

Фиса послушно кивала головой.

- Ну и че? Увольняют по тридцать третьей пункт четыре... Ну ладно...

Фиса не знала, что значит тридцать третья пункт четыре, но понимала, что это что-то очень нехорошее, и опять сочувственно кивала.

Рассказывая, Толик курил, ходил по вагончику и как-то очень естественно оглаживал Фису: то по спине проведет, то за плечи придержит, то руку положит на колено. Фисе делалось жутко, но Толик зорко следил за ней и, заметив на ее лице смятение, снова разбавлял спирт, и они выпивали, и Фисе становилось уже не жутко.

Сам Толик, пьянея, бледнел, но глаза его становились еще острей, и все черты лица заострялись, в особенности подбородок. Потом они попили чай, Толик убрал со стола, закурил очередную сигарету и сказал:

- Е-карэмэнэ, в дурачка давай?

И достал карты.

Это была затасканная колода самодельных карт, коллекция многократно переснятых фотографий голых женщин в непристойных позах с обозначением в уголках масти и достоинства.