Недавно Ульяна, бывшая на сносях, отправилась рожать к вдовой своей сестре, жившей под Белгородом. Кондрат, опасавшийся, как бы возвращающийся в Бахмут озлобленный дьяк Горчаков впрямь не причинил бы ему зла – старые недруги изюмцы охотно бы помогли в том, – отпустил жену с легким сердцем, а сам с детьми переселился в родную станицу.

Теперь и здесь становилось небезопасно. Долгорукий мог проведать о готовящемся на него нападении и обрушить внезапный удар на Трехизбянскую. Если же этого и не произойдет, то все равно начинающаяся заворушка чревата всякими случайностями и лучше всего брата Ивана, Никифора и Галю отправить отсюда в Рыковскую к брату Акиму.

– Тятя, ты что, оглох, что ли? – прервала размышления отца подошедшая к нему дочь. – Вставай, говорю, пироги снидать, пока горячие… – И, взглянув ему в лицо, добавила участливо: – Аль занедужил ты, тятя?

Кондрат поднялся, ласково обнял Галю.

– Ты и Никиша меня заботите, донька… Смутно ныне в донецких станицах, сама ведаешь. Не годится вам тут оставаться. Придется к дяде Акиму ехать.

– Никуда я от тебя отлучаться не хочу, – решительным тоном возразила Галя.

– Эх, глупая какая! – досадливо отозвался Кондрат. – Да я бы сам с тобой никогда не разлучался, кабы можно было… А коли нельзя?

– А пошто? Я ж не пугливая, тятя… Коли драгуны сюда налетят, я и стрелять и рубиться могу…

– Да не девичье это дело, сама посуди. Докуку лишнюю чинишь ты мне, донька…

В глазах у Гали заблестели слезы. Отец снова привлек ее к себе.

– Полно, полно, не навек наша росстань, ясынька. Минет скоро смута – опять вместе будем…

И чуть погодя спросил:

– А где же Никиша? Я, признаться, крепко заснул под утро, не слыхал, как он поднялся…

– Затемно с дядей Иваном отправились капканы на лисиц ставить…

– Эка нашли время! – укоризненно покачал головой Кондрат. – Ну, да мы их ждать не будем… Корми пирогами-то своими, донька, и все, что в печи, – на стол мечи! Да квасу холодного дай!