Было ясное и тихое апрельское утро. В небе — ни облачка. Солнце совсем недавно поднялось из-за кургана, с полчаса, а над бугром, еще голым, бурым, в пятнах проклюнувшейся травки, уже дрожало марево.

Филипп, опираясь о вилы, стоял у ворот гумна и глядел через курган вдаль, в прозрачную синеву, где неистовствовали жаворонки, на мягко сияющее солнце. Он жадно глядел, сощурившись, а в груди разливалась нарастающая радость: через столько лет ему снова довелось встречать весну в родных краях, в родном хуторе, в своих глухоманных, но дорогих степях! И солнце-то здесь кажется милее, краше, совсем не такое, как в Турции.

Он вскинул на плечо вилы и шагнул на гумно. У прикладка пшеничной соломы небольшой копной торчал остаток сена, пырея. Филипп скупой охапкой взял сена, поднес к прикладку и стал делать перебивку. Накладывал слой соломы, застилал сеном, снова клал солому…

Потом поднимал на вилах, тряс ими. С вил сыпались затхлые шуршащие косицы. Филипп еще раз поднимал и еще тряс, пока былинки пырея не затерялись в пухлой, тронутой гниением соломе.

Рябой бык, подняв голову поверх плетня, нетерпеливо ждал, раздувал ноздри. Филипп не успел подойти к яслям, как он подбежал к навильнику, обнюхал его со всех сторон и поддел рогом. Вилы крутнулись в руках хозяина, и перебивка поползла быку под ноги.

— Ах ты черт! — заругался Филипп и взмахнул вилами. Бык игриво и неуклюже подскочил, щелкнув казанками, и потрусил под навес сарая.

«Вот, — подумал Филипп, — дня через три выезжать на сев, а быков и поддержать нечем». Поднятые вилы бессильно опустились.

Филипп выбросил объедки, подобрал разбитый навильник и бережно уложил его в ясли. Второй бык подошел к яслям, почесал о колышек линялую шею и, посапывая, зарываясь носом в солому, начал выбирать нерасчесанные пырейные косицы.