Яков выпустил охапку, покачнулся и, выкидывая руки вперед, свалился на выволочки.

Филипп оторвался от плуга, зажал в руке чистик и, прыгая по дернам, подскочил к Арчакову.

— Ты что мордобой учиняешь?! — Он выдохнул это чуть слышно, не разжимая скул, и крутые брови его слились над переносицей.

Арчаков попятился, вытаращил глаза на прыгающий в руке Филиппа чистик.

— А ты что: хохлачий защитник? Ха! Дали им волю, они уж надворничают на голове. Урядник тоже — на атамана с чистиком! Продал казачество!

— Иди-и ты… — зашипел Филипп, не в силах сдержать рвущиеся с языка ругательства. Но взглянул на стоявшую с потупленными глазами Варвару и отвернулся, недосказал.

Коваль поднялся, отряхнулся. В боку боли не было — боль была в груди. Лютая злоба просилась наружу, но от драки с атаманом все же воздержался: мало в этом проку. А когда Арчаков, раскачиваясь, зашагал к плугу, он скрипнул зубами и показал ему в спину жилистый продолговатый кулак.

— Помни, гадюка!

К вечеру с пруда потянуло прохладой. Из-за бугра — за прудом — выползала сизая, тяжелая туча. В лучах закатного солнца она бурлила, плавилась и по краям вскипала разноцветной пенкой. Ее отроги, сгущаясь, обволакивали небо, и голубая, нежнейшая на востоке ка «емка становилась все уже. Вдалеке трескуче погромыхивал гром, вспыхивала молния. Говорливые ласточки — предвестники грозы — встревоженно кружились стайкой, неслись в поднебесье. Степь замерла, притаилась. Стало душно и тихо. Но вот над головой оглушительно грохнуло, и стремительные капли дождя упали на землю.

Пахари, хлеща быков кнутами, подъехали к стану. Андрей выхватывал из ярем занозы, а Филипп торопливо мастерил защиту — накидывал на арбу шерстяную полсть. Но дождь после первых капель утих, и туча серым пятном расплылась по небу; над полями разостлался розоватый сумрак.

Филипп вылез из-под арбы. Там, где в облачной зыби опустилось солнце, меркла заря. За далеким бугром висела чуть приметная радуга. Филипп посмотрел на нее и сказал: