Шла тогда коню пятая весна. Молодая, густая шерсть лоснилась на нем ярко-рыжим цветом; держал он голову гордо и задорно. Отдали за него единственную пару быков и телушку третьячку в придачу. И служил бы казак Филипп Фонтокин на рыжем коне. Но беда куда ни ходит, а Фонтокиных не обойдет. В комиссии по приемке лошадей оказался офицер, с семьей которого отец был в вечных ссорах. Офицер постарался убедить членов комиссии, что конь Фонтокина с большими опасными изъянами и что для строевой службы он не пригоден. Старик — Степан Ильич — просил офицера пожалеть его в преклонных годах, не разорять, так как второго коня покупась не на что. Но придирчивый офицер, сердито подергав ус, прикрикнул на старика, напомнил ему о «казачьей чести». И Степан Ильич на несколько лет заложил паи, выдал вексель с большими процентами и купил другого коня…

Филипп заглянул мерину в глаза: в них светился молодой задорный огонек. Прямой и умный взгляд его, казалось, говорил: «Ведь я не виноват, хозяин, я бы всей душой. Совсем тут ни при чем я», и Филипп будто понял его:

— Ну, ничего, Рыжко, не унывай! Послужим еще, ничего! — и хлопнул его по спине ладонью.

Мерин нетерпеливо махнул хвостом, притопнул копытом и потянулся в угол, к сену.

Филипп вышел из катуха и прикрыл ворота.

В хате — густой сизоватый дымок кизяка. Пахнет пригоревшим молоком, подсолнечным маслом и квашеным тестом. На столе — груда румяных пирожков с картофелем. В обливной глиняной кастрюле — стопочка пирожков, намазанных маслом. Рядом с кастрюлей — чайное блюдце с цветочками по бокам; а на дне — желтая лоснящаяся лужица и в ней — связка гусиных перьев-подкрылышек.

У проножек стола, головой под скамейку, спал Филиппов братишка Захарка, укутанный с головы до пят старой шинелью. Из-под полы выглядывал вздернутый острый нос, густо усыпанный веснушками. Захарка звонко жевал во сне, лепетал что-то невнятное.