В резких загрубелых линиях его худого и смуглого лица она, как ни старалась, уже не могла найти того ребяческого, неизъяснимого, от которого на его лице вечно блуждала затаенная улыбка. Нос стал большим, хрящеватым, скулы выпятились. Высокий лоб разрезали две глубокие над переносьем бороздки. Взор его мог бы показаться суровым, но теплый свет зрачков смягчал эту суровость, а мелкие, щедро рассыпанные под глазницами оспинки делали его лицо прежним и знакомым.

— Кошку-то дашь мне? — опуская глаза, чуть слышно прошептала Варвара.

— А? Кошку? Возьми, если нужно. Переминаясь с ноги на ногу, она терпеливо ждала, когда он снимет с плетня кошку и подаст ей, но Филипп прикованно стоял, не в силах оторваться от ее лица.

— Я говорю, вы чумовые какие-то стали. Пра слово, чумовые, — осмелев, она обожгла его открытой, широкой улыбкой. — Как недоеные коровы, места себе не найдете. Василий сказывал, ты в какую-то политику ударился. «Она, говорит, доведет его до ума».

Бороздки над переносицей Филиппа сцепились изломанным узелком.

— Василий ваш в политику не ударяет. Его дело — щеголять офицерскими погонами. Ну что ж, пускай выслуживается. Небось хозяева раздобрятся, подбросят на бедность еще чинок. — Он снял с плетня длинный шест и подал ей. — Тяжелая эта кошка, пра, тяжелая. Ты бы взяла у нас рябенькую.

Варвара ловко вскинула шест на плечо, тряхнула головой:

— Рябенькая у нас своя есть.

— А погутарить-то я приду, Варя, обязательно приду. Не сейчас, понятно. Попозже.

Она не ответила. Втянув в плечи голову и ссутулясь, будто под непосильной ношей, зашагала к воротам. Филипп проводил ее долгим взглядом, нерешительно потоптался на месте, не зная, за что приняться. Поправил согнутые колышки плетня, на прежнее место откатил арбу.

В церкви зазвонили к молебну. Зычный голос колокола, басовито гудя, вначале давил хриплой октавой, а под конец сорвался и фальшиво захрипел.