А он - умирал. Очень необычно умирал: посмеиваясь, пошучивая, пытаясь насвистывать мотивы опереток, чему мешал его кашель. Было в нем что-то деланное: задорное, даже циническое, но сделано это было искусно.

- Как вам нравятся, коллега, эти маленькие нелепости? - спрашивал он меня, подмигивая кошачьим глазом. - Как нравится вам все это: день, ночь, рождение, любовь, знание, смерть, а? Забавно, не правда ли? Не спа*, как спрашивают французы. Особенно забавно для человека двадцати шести лет от роду, - это я говорю о себе... Дора!

Где-то раздавался стук посуды или грохот мебели, являлась Дора и, вытаращив глаза, молча ждала, что прикажет ей этот человек.

- Добрейшая слониха моя, принесите-ка мне винограда - живо! командовал он и говорил мне:

- Весьма непросвещенная и даже тупая личность.

Он ненавидел всех больных и едко высмеивал комическое в каждом. Его тоже не любили. Со мною он подружился, потому что любил литературу, это очень сближало нас.

- Литература - лучшая из всех выдумок человека, - говорил он, облизывая губы серым языком. - И чем она дальше от жизни - тем лучше...

Мне казалось, что он умирает не столько от туберкулеза, сколько от какого-то тяжелого удара по душе.

Умер он на шестьдесят девятый день своей жизни в пансионе и, умирая, бредил:

--------* Не так ли (франц.).

- Фима - всю жизнь... только тебя... тебя люблю... всегда, о, Фимочка...

Я сидел на койке у ног его, а Дора угрюмо стояла у головы студента: всхлипывая, она гладила широчайшей лапой своей сухие волосы умиравшего. Под мышкой у нее был зажат какой-то сверток.

- Что говорит он? - спросила она, беспокойно выпрямляясь. - Шо воно таке - Хвима?

- Очевидно - девушка или женщина, которую он любил, любит.

- Он? Этую - Хвиму? - громко и удивленно спросила Дора. - Ни, он же мене любит. Он же, как приихал, так тут меня и полюбив...