Уехал Борис Васильевич в этот вечер домой в очень дурном настроении. А Иван проводил его на последнюю электричку и возвращался домой вдвоем с Альфой. Началась метель, снег летел в лицо, а ему нравилось так идти одному по пустой дороге. Хотите верьте, хотите не верьте, а вот нравилось, да и все! Впереди натопленный дом и любимая его "Крошка Доррит", отец, слава богу, вел себя сегодня вполне нормально, не капризничал, а это значит - чувствовал себя лучше, а Борька - зануда, ничего он не понимает, хоть и умный.

...Когда-то тоже был январь, и пурга была такая же, только - за окнами, за толстыми больничными стенами, за которые не выйти, никогда, наверное, уже не выйти, подыхать здесь в двадцать четыре года! Рентгенолог сегодня посмотрела снимки и только головой покачала:

- Точно трактор прошел.

Это она не ему, а палатной врачихе. Врачиха эта дурочка была, растерялась, совсем еще девчонка. Иван выбежал из кабинета, а она - за ним. И утешает:

- Да что вы, Ехалов, так побледнели, вы же мужчина. Другие на фронте и до ваших лет не дожили. И в конце концов, какая разница - все равно все когда-нибудь...

Развела, дурища, философию. Другой бы жалобу на нее накатал.

...Мела вьюга за окнами больницы до самого вечера, а Иван стоял и смотрел. Шли мимо люди, недовольные такие, лица от ветра заслоняли, отворачивались, шли озабоченные - за покупками, по делам. Шли - жить. Жить ведь шли, дураки, и не понимали этого! А он смотрел на них, смотрел, пока совсем не стемнело, пока в палате свет не зажгли и нянечка ужин не принесла...

Хоть и возражали Василий Иванович с Галкиным против прогноза, а весна в этом году им назло наступила рано и как-то вдруг. Неделю таяло, гремело, снег пластами съезжал с крыши, и сад за окном из белого становился сперва грязно-серым, а потом - черным.

Старик Ехалов чувствовал себя плохо и блажил: сплошные неполадки: и еда надоела, - что в самом деле все одно и то же? - и к мемуарам он что-то охладел - в мыслях никакой стройности, а тут еще мешают, ходят, дверями хлопают! Все из-за недотепы.