Муха снова зашел справа и, переложив "магнум" в левую руку, выстрелил, разнеся вдребезги прибор на щитке перед лицом водителя. "Уж это-то тебя должно убедить". Он снова приотстал и взревел через усилитель:
- Всем уйти с дороги! Всем водителям уйти с дороги! Слушай меня, кретин! Я считаю до трех и стреляю по заднему колесу! Раз!.. Всем водителям уйти с дороги и остановиться! Два!..
На этом гонка завершилась. Нервы бандита не выдержали, и он поверил в то, что Муха сейчас освободит дорогу и пробьет ему задний баллон. На двухсот двадцати - это верная смерть. И "мазда", быстро теряя ход, приняла вправо.
- Выбрось "волыну" в окно! - орал Муха. - Бросай!
Для убедительности он выстрелил еще раз, расщепив рулевое колесо и раздробив лобовое стекло, которое покрылось трещинами и лишило рэкетира всякого обзора. К счастью, скорость у него уже была небольшой. Взвизгнули шины, "мазду" вынесло за обочину, а из салона вылетел пистолет, ударился и лег на дороге.
Муха, который вовсе не собирался подставлять голову под пулю из утаенного "братком" запасного оружия или под осколки гранаты, затормозил метрах в пятнадцати позади и все так же, подавляя барабанные перепонки и психику рэкетира, скомандовал через мегафон:
- Выходи, "браток" хренов, руки за голову. Дернешься - получишь пулю в печень.
Обыскав бандита и салон, Муха пресек сильным ударом в грудь обещания рэкетира "разобраться", "сгноить" и всякие там "землю жрать будешь". Влетев от этого удара внутрь своей "мазды", "браток" затих, беззвучно разевая рот.
- Разворачивайся и на малой назад, - распорядился Муха. - Превысишь "сотню", сразу стреляю по баллонам и уродую тебя, пока не начнешь меня понимать с первого слова. Поехал!
Через десять минут он сдал задержанного и два ствола омоновцам, которые грубо, резкими движениями перегоняли арестованных, обыскивали их, подталкивали к "газику" с решеткой. Была в этих движениях и голосах и ненависть сторожевых псов к дикому зверю, и привычная хватка, умение добиться безусловного подчинения, не допустить малейшей слабины единственно возможная манера поведения с убежденными уголовниками, которые только что надолго потеряли свободу.