В общем, я рассказал все, что представлялось мне заслуживающим внимания, а когда рукопись была готова, оставил ее на письменном столе отца. Вечером Старик вернул мне сочинение и сказал своим обычным тоном:

– Хорошо.

Но тон означал, что плохо.

– Не знаю, что еще можно написать, – пробормотал я, понимая смысл интонации.

Отец, уже шагавший к своему кабинету, остановился на полпути.

– Вопрос совсем не в том, что нужно что-то добавить. Характеристика не обязательно должна быть подробной.

– А какой?

– Ты хотел написать небольшой юмористический рассказ. В какой-то мере это тебе удалось.

– Я хотел обрисовать человека…

– Вот именно. И обрисовал его в легком шутливом тоне.

– Это добродушная шутка…

Отец не возразил, но замолчал, видно, пытаясь дать мне время подумать над тем, что он имел в виду. На его месте я, наверное, вышел бы из комнаты, но он продолжал стоять в дверях, ожидая, когда оскорбленный автор справится с раздражением.

– Не вижу, где я взял не тот тон. В конце концов, и Диккенс пишет с юмором.

– Да, и Гоголь тоже. Но когда читаешь «Шинель», сначала смеешься, а потом начинаешь плакать. Ты же до конца стараешься не испортить читателю настроение.

– Есть вещи, которые читатель сам может уловить, совсем не обязательно разжевывать ему их.

– Разжевывать, разумеется, незачем. Но ты даже не намекаешь. Этот человек наливается водой не потому, что он скаредничает и хочет сэкономить на обеде, а потому, что у него нет денег. Он занимается кухонной работой в рединготе, потому что эта одежда у него единственная – и выходная, и на каждый день. Он дошел до последней черты бедности, но не афиширует это, а пытается скрыть, он всегда аккуратен и чист, от него пахнет мылом, пусть даже хозяйственным, но мылом…

Старик продолжил в том же духе, а я слушал и думал, что все мне давно известно, и испытывал недовольство собой: почему я не написал так. Отец говорил: