Разумеется, дело происходило не среди ночи, а ровно в десять утра. Но я уже примирился с поговоркой «мир – широк, люди – разные» и днем снова позвонил в негостеприимную дверь. На сей раз мне открыла молодая миловидная особа. Очертания ее стройного тела отчетливо проступали под розовым шелком пеньюара. У пеньюара был такой глубокий вырез, что взгляд просто проваливался в него, хотя я приказывал себе не смотреть в эту пропасть.

Хозяйка пригласила меня в гостиную, где сидел мужчина в фиолетовом халате. Он читал утреннюю газету и пил кофе, а точнее, дремал за столом. Его болезненно-желтое заспанное лицо было неподвижно, если не считать подергивания правого глаза, раздражаемого дымом сигары. Хозяин курил сигару, и это придавало ему в моих глазах загадочность. Пока он расписывался в получении карточек, я успел рассмотреть его руки – нервные, с длинными пальцами пианиста, они странно контрастировали с его апатичным и невыразительным лицом.

Поскольку хозяева пили кофе, мне было предложено присоединиться к ним. Я учтиво отказался. Они не настаивали. Мужчина вновь принялся за чтение газеты, точнее, колонки происшествий, а женщина занялась уборкой. Что было нелишним, ибо в гостиной царил такой беспорядок, будто накануне здесь праздновали день рождения. За телом в розовом пеньюаре тянулся благоухающий шлейф аромата дорогих духов, а сигара хозяина источала аромат дорогого табака. Обдаваемый этими запахами, я незаметно изучал обстановку и телесные атрибуты хозяйки и думал: «Есть же такие счастливцы, которые…» и прочее… и прочее…

Молодая женщина, собирая на серебряный поднос рюмки и бутылки, напевала французскую песенку, появившуюся у нас в довольно идиотском переводе: