— Арапка? — перебил мальчик. — Та, у которой было девять детей.

— Та самая. Арапкой ее прозвали, бедолагу. У нее и впрямь была очень темная кожа, черные волосы в мелкий завиток, приплюснутый нос и невероятно толстые губы. И вот эта горемыка, у которой ума было не шибко много, хозяйствовала и хозяйничала, как могла и умела. Хозяйствовала плохо, а хозяйничала того хуже. Иначе и быть не могло. В первый же год после смерти Отти она родила ребенка. Потом родила еще одного и еще… словом, было их девять, когда Равничар умер, самому старшему сравнялось всего четырнадцать лет… Видишь, сколько тянулось. Пятнадцать лет бедная Арапка в одиночку волокла на себе хозяйство, девятерых детей и самого Равничара, который, по сути дела, был десятым ребенком и требовал все больше забот. Она работала от зари до зари, а то и без сна вовсе. А как ребятишки вставали на ноги, тоже принимались за дело. Словно цыплята за квочкой, ковыляли они за матерью в поле, сажали и пололи, окучивали и жали и собирали то, что давала земля. Много они, конечно, не могли поднять, поэтому обрабатывали ровно столько, чтобы прокормиться самим и прокормить своего несчастного отца… А Равничар их даже не замечал. Не знаю, любил ли он их, но получалось, не задумывался он, что это действительно его дети. Видишь ли, когда родился то ли второй, то ли третий, мужики вмешались и стали уговаривать его жениться ради детей, чтобы те не были сиротами; он удивленно посмотрел на них, мол, ради каких это детей, и не сразу сообразил: «А! Ради Вероникиных?» Мужики переглянулись, потом потребовали, чтобы он всерьез об этом подумал. Равничар покорно пообещал, мол, подумает. Прошел год, родился четвертый ребенок, а он так ничего и не надумал. Скорбно покачал головой и заявил мужикам, что о женитьбе на Веронике он и подумать не может… Он и в самом деле не мог. Это было не его дело. Это было дело второго Равничара, того, который жил по велению своих инстинктов. А тот вовсе ничего не думал. Мы же говорим, что инстинкт слеп… Ты меня понимаешь?