Педагогическая память о языках, родных и не родных уже. Народных, типа провансальского. Далеких и близких как название мемуара, знакомое с детства.

Весна и лес Арзамаса, точнее деревни Криуши, автобус с алжирцами и нами. Годы золотые сквозь дым, отраву, пулю. И прорубь.

Напилася я пьяна, слова из женской песни. Пел алжирец, его научила Федоровна. Дороги и песни, тот снег. Короткое дыхание, вниз и вверх по лестнице, краски заката за окном. Волосы Ани в кошельке.

Библиотека на Мойке. Опять педагогическая тема. Пьеса про лысую певицу, носорога страсти. Вокзал, ночь, огни. Вместо чего-то ценного волосы в кошельке.

Шаман и Венера. Мех и голое тело. Кошелек и жизнь. Или: кошелек или жизнь. Такой вопрос. Дорога как кино про переводчика. Девушка и зверь почти как у Кокто из французских сказок. Тюбетейку я носил в память об Ольге и Вадиме. Потерял, купаясь в св. волнах на острове Кижи. Скука допотопная на кухне.

Москва за нами как перед потопом, на войне. Желтый презерватив, романтизм цены: девятьсот рублей, в киоске вокзала. Бананы, пиво, бутылки как в американском салуне. Дикий запад и Восток. Вредность Севера для него. Волны от Ани. Няня, Аня, тот старый генерал, герой войны, посол в берете. Настоящая опера. Здесь: красный стул, красная машинка, мы в старой одежде как с картины Шпицвега. Немецко-французский невыносимый романтизм. Кино Трюффо о Жюле и Джиме с несравненной Жанной Моро.

Приступ шаманской болезни, потеря тюбетейки и кольца с аметистом.

Ожидание старцев, красные перила, несколько ступеней вниз или вверх. Балкончик вокзала при выходе из коридора, где часовая мастерская и парикмахерская. Куст сирени за ларьками, зеленые зданья вокзала как на сцене киноромана. Записки от скуки это японский жанр. Море и сосны. Здесь другая фауна и флора, другой язык. Кошелек и жизнь в искусе.