Лиза спала долго. Она очень устала. Кроме того, она испытала облегчение. Когда она проснулась, Шон сидел на постели и смотрел на нее. Лиза протянула руку, завладела его рукой и крепко сжала, не отпуская.

Так замечательно было смотреть на Шона. Правда, сравнивать его Лизе было особенно не с кем: мужчина на картине в Шроуве, черно-белые размытые образы в старых кинофильмах, почтальон, истопник, Джонатан и Бруно, Мэтт и еще один-два — вот, пожалуй, и все. Лицо Шона было бледным, черты резко очерчены, нос прямой, красные и полные для мужчины губы, темные глаза, в которых ей виделись мечты и надежды, и брови — как мазки кисти китайского художника. В гостиной Шроува висел рисунок, на котором были изображены листья ивы и птички с розовыми грудками, странный цветок, называвшийся, по словам Ив, лотосом, и буквы, составленные из черных завитушек, похожих на брови Шона. Его волосы были черны, как уголь. Лиза вычитала это сравнение, так как не очень-то представляла, как выглядит уголь.

— Ты проспала пять часов. — Шон произнес это с восхищением, как будто усмотрел в этом особую доблесть.

— В первую минуту, когда проснулась, я не поняла, где нахожусь. Мне никогда не приходилось спать не в сторожке.

— Ты шутишь, — сказал он.

— Нет, зачем мне это? Я никогда не спала вне дома. — И она с радостью объявила: — Теперь мой дом здесь.

— Ты чудо, — сказал Шон. — Мне повезло, что у меня есть ты, не воображай, что я не понимаю этого. Я не верил, что ты придешь, я думал: она не придет и не останется, не будет со мной, она исчезнет, и я потеряю ее. Не смейся, сам знаю, что говорю глупости.

— Я не хотела смеяться, Шон. Я люблю тебя. А ты меня любишь?