А нынешней зимой он как-то выследил меня, пошел по моим следам и своей смертью ― как жертва Одину ― призвал ко мне моего отца.

Эта судьба заставила меня содрогнуться ― они, три сестры, три Норны, ткут жизнь каждой твари, и вот начали ткать для меня странный узор.

Наконец я затянул и завязал петлей пояс, а мой отец выпрямился ― он обматывал мне ноги ― и протянул мне меч Бьярни. Клинок отдраили ― ни пятнышка крови; его начистили лучше, чем когда-либо прежде ― теперь на нем стало меньше ржавых пятен, меньше даже, чем в тот день, когда я его украл.

― Это не мое, ― говорю я, наполовину стыдясь, наполовину с вызовом; отец же склонил голову набок, как птица, и я выкладываю ему всю историю.

Это меч Бьярни, стародавнего соратника Гудлейва. Он и Гудлейв учили меня мечевым приемам, а Гуннар Рыжий на все это глядел, глядел, да и не выдержал, взял меч, плюнул себе под ноги и показал, как работают им в настоящей сече.

― Когда ты стоишь в стене щитов, парень, ― сказал он, ― забудь обо всех этих хитрых ударах. Руби проклятым по ногам. Отсекай лодыжки. Коли над и под щитом, а еще ― под подол кольчуги, прямо в ятра. Вот единственные удары, какие ты можешь встретить или нанести в любом случае.

Потом он показал мне, как работать рукоятью, щитом, коленями, локтями и зубами, а Гудлейв с Бьярни стояли покорно и тихо.

Тогда я понял, что они боятся Гуннара Рыжего, а позже узнал ― от Халлдис, конечно, ― что Гуннар живет в Бьорнсхавене потому, что это он спас и Бьярни, и Гудлейва. Неудачный вышел набег на Дюффлин. Все считали их погибшими, а потом, через две зимы, они вернулись с украденным кораблем, захваченными рабами и рассказами о бесстрашии Гуннара. Они обязаны ему жизнью и властью по гроб жизни.

― Я украл его у Гудлейва, ― сказал я отцу, ― когда понял, что он хочет моей смерти, чтобы я умер в снегах по дороге на хутор Фрейдис.