Скоро стал различаться костер за бугром, дальше зияла черная пустота; там, невидимая под кручами, была река. Несколько человек сидело и лежало у костра.

– Здорово ночевали, – сказал верховой, спрыгивая с лошади. Зорко, исподлобья он всмотрелся в людей. Узнал двоих: деда – "Долга дорога", бродяжку, и Рюху Ильина, сына нищей вдовы. Прочие были не станичники, – полевиков теперь полным-полно. Только одного он видел раньше – человека со страшно посеченным лицом.

Никто не ответил, никто не подвинулся, чтобы дать место у огня. Лишь один из лежащих повернул голову и угрюмо покосился.

Приехавший, не выпуская из рук длинного повода, присел на корточки. Люди продолжали свой разговор, скупо роняя слова, часто замолкая. Они говорили обиняками, и гость, потупясь, чтобы казаться безучастным, напрасно ловил смысл их речей.

Они считали какие-то юшланы (кольчуги).

– Пять еще, – сказал молодой с кроличьими воспаленными глазами. – Выйдет тридцать два.

Человек с цыганской бородой вдруг захохотал и все его квадратное туловище заколыхалось.

– Журавли с горы слетели – бусы на речном дне собирать. Там двадцать, в илу… аль поболе!

Лежавший, тот, который раньше покосился на незванного гостя, угрюмо перебил:

– А у сайгачьего камня – запертый сундук, а в сундуке еще один. Белу рухлядишку-то сперва повытряси из него.

– Чай, попортилась рухлядишка? – сипло спросил человек, покрытый конским чепраком.

Замолчали. Потом откликнулся красноглазый:

– Ни, уже и не смердит.

Зашипел казан, подвешенный на жерди над огнем.

– Эх, ермачок! – сказал красноглазый. – Уха хороша, да рыба в реке плавает.

– И ложки у хозяина, – добавил посеченный.

Ермак – то было волжское слово: артельный казан.

Заезжий спросил:

– Волжские? С Волги, значит?