Дождь стал понемногу стихать. Боствик продолжал подниматься по залитой водой тропе, пока она после крутого поворота не вывела его к неописуемо безобразному нагромождению домишек, большей частью некрашеных и изрядно пострадавших от непогоды. Это и был Йеллоуджекет.

На пустой главной улице, угрожающе накренившись, стоял крытый фургон. С него для чего-то сняли передние колеса, и они лежали неподалеку. Пожилой мужчина в старом, забрызганном грязью дождевике разговаривал с девушкой, находившейся в фургоне. Ее лицо скрывали наполовину задернутые занавески.

— Он не собирается отдавать их, Руфь, — расстроенно объяснил мужчина. — И никогда даже не думал их возвращать. Говорит, что мы по-прежнему остались должны ему, ведь он их кормил.

До Боствика, который невольно поглядывал на эту пару, донесся нежный, тихий голос девушки. Было в ее больших темных глазах и полудетском личике с тонкими чертами что-то такое, что вдруг странно взволновало его и заставило глухо забиться сердце. Когда ковбой медленно проезжал мимо фургона, мужчина глянул на него, но, увидев незнакомое лицо, вновь повернулся к девушке.

— Ты бы лучше забрался в фургон, дедушка. Все равно мы ничего не сможем сделать, пока не перестанет этот ужасный ливень.

Боствик подъехал к примеченной им издалека конюшне, завел в нее своего усталого коня и, взяв в руки пучки сена, принялся вытирать его насухо. Но неблагодарная скотина, видно вспомнив все проклятия, беспричинно сыпавшиеся на ее голову всю дорогу, вдруг укусила его за локоть, да так неожиданно, что он, отскочив, стукнулся о стену, а лошадь стала игриво приплясывать, кокетливо хватая его губами, что он терпел больше по привычке, чем по необходимости. Устроив чалого, Джим покинул конюшню и, перейдя через дорогу, вошел в салун. Из фургона не доносилось ни звука.