- Валя, хватит убиватьча-то, - по-взрослому сказала она и тут же прыснула в кулак: - Ой, на лешачиху ты сейчас похожа, Валецка!

Валентина глянула на себя в бок медного начищенного самовара - тоже маменькино наследство. На нее смотрела узкоглазая с распухшим носом рожа, обезображенная в кривом изломе крутого самоварного бока. Больше и смотреться не во что. Было зеркальце, величиной с ладонь - подарок барыни за аккуратную службу, да бестолковая Анютка намедни уронила его и разбила. Валентина подумала тогда, что не к добру это, а и откуда добру-то взяться в их сиротской жизни?

Смотрела-любовалась Валентина на свое смешное отражение и не выдержала - улыбнулась, на сердце - полегчало. Умеет Анютка в трудную минуту нужные слова найти, хоть и маленькая еще.

- Ну ладно. Соловья баснями не кормят, - сказала Валентина. - Щепай луцину, будем цаек пить. А Павлуша где?

- У баушки Авдотьи. Я покормила ее. Теперича спит.

- Ну и ладно, - успокоилась, наконец, душевно Валентина. - Попьем цайку, и сбегаю за ней.

Валентина любила чаевничать. Говаривала, бывало, что без чая она и не сыта. А теперь при жизни солдатки да еще в чужой неприветливой деревне, пожалуй, придется и на одной воде жить.

Сестры пили чай, настоянный на травах, раскрыв единственное окошечко, затянутое бычьим пузырем. Светлее стало в избушке. И на душе, вроде, посветлело. Сестренка тараторила без умолку, рассказывая свои девчоночьи новости.

- Дяди Павла Мишка меня щапотницей обозвал, так я его вздула, а Нюшка Ерашова меня да Павлика дяди Никодима женихом да невестой дражнила, я ее догнала, ох и надрала за волосья…

Валентина слушала ее и думала о своем. Бедовая растет девчонка, верткая-юркая, сорви-голова, атаманша. Местным мальчишкам не уступает, дерется, как лешачонок. Не то, что Валентина, она-то в детстве послухмяная была, из маменькой воли не выходила.