Деревенские боялись ее и без дела не заходили. Бабы льстиво задабривали, звали бабушкой Авдотьей Никитишной, а за глаза крестили Лешачихой, злыдней и колдовкой, и еще Бог весть как. «Злыдня…» Да какая же Авдотья злыдня? Маленькая, с крючковатым носом, идет - от ветра качается. Мухи - и то Авдотья не обидит. «Злыдня…» - усмехается Валентина. Скажут же люди. Да за всю свою жизнь Авдотья людям одно только добро и делала.

Старуха-знахарка никогда не болела. До первого снега и с первых проталинок ходила она босиком. Ноги у нее тоже были маленькие, все синие от разбухших вен во время родов: десять детей она родила, но выжила одна Анна, что была за Никодимом замужем.

- Люблю я цаек пить, - шамкала беззубым ртом старуха. - Вше детям отдала, а шамоваршик шебе оштавила, - Авдотья расставляла на столе чашки: нарядную и звонкую голубую для себя, простую коричневую - для Валентины. Вроде и дружила Авдотья с Валентиной, а чаем поила всегда из одной и той же глиняной чашки. Правила староверские и у нее были в крови.

- У меня цаек и фабричный есть, - похвасталась Авдотья, - Никодим в прошлом годе шерсть ездил торговать в город, дак и мне привез гостинец. А так я все боярышник да шиповничек пью: пользительно очень. Боярышник, особливо майский, от боли в костях помогат, а шиповник сердце крепит, липа простуду выгонят…

- Баушка, - не терпелось Валентине рассказать Авдотье про свое наваждение. - Раскинь карты на Феденьку, смурно у меня на сердце.

- Успеется, - отмахнулась Авдотья, - давай цаек пить, ты ведь тоже водохлебка, знаю я. Вячкие, верно, все водохлебы.

Они пили чай с пирожками, что утром пекла Анна, разговаривали. Вернее, говорила больше бабка, а Валентина ерзала на лавке, с нетерпением ожидая, когда старуха достанет свои карты.