- Петруха, а ты часом не большак, а? - выпалил кто-то однажды.

- Я-то? - Петр усмехнулся в усы и пальцем переносицу потер. - Не, мужики, я не большевик. Сочувствующий я. Но большевиком буду!

Наедине с отцом Петр часто сокрушался, что нет ему в деревне дела настоящего, что надо ему в город, в Вятку.

- Ты… это… - тянул отец. - Не гоношись… Ты, Петьша, тово… в хозяйстве мне помочь надобно…

Никодим хитрил: втянется сын в хозяйство и забудет про свои смутьянские дела, а потом и оженить можно, сейчас в деревне девок много уже подросло, да и солдаток-вдов немало, выбирай любую, вдова-то еще и лучше, еще и надел свой прирежет к их земле.

Петр помогал отцу добросовестно, как мог, но между делом ездил в Мураши к Герасиму, привозил свежие новости. Никодим только сердито пыхтел в бороду, седлая ему лошадь: Петр ездил верхом, а возить в город продавать или менять продукты категорически отказался:

- Я, батя, рабочий класс обманывать не буду, на их беде я наживаться не намерен.

- Ах, не на… намерен? - взъярился Никодим, с трудом выговорив новое слово: ох уж этот Петр, что-нибудь да скажет! - Не намерен? А жрать ты намерен? - и осекся, понял, что сказал лишнее.

- Ты, батя, меня куском хлеба не кори! - потемнели Петровы глаза, желваки вздулись на скулах. - Я помогаю тебе по силам, а что я без руки, - Петр махнул пустым рукавом в сторону семейного иконостаса, где висел в деревянной рамочке лубочный малопохожий портрет царя, на котором он изображен верхом на коне с шашкой наголо, внизу - витиеватая подпись «Император Всея Руси Николай II», - так своего царя-батюшку благодари!

- Ты, Петьша, тово… не гневись, - сконфузился отец. - Обмолвился я. Просто подумал, что надо бы тебе обновки, у тебя вон сапоги разваливаются, каши просют… А там бы на толчке-то и выменял новую обувку, бают люди, что можно дешево найти хорошие сапоги.