Не вынимая рук из карманов и ссутулившись, Фрэнк на негнущихся ногах прошелся по комнате, точно адвокат из пьесы, обдумывающий деликатную закавыку в деле.

— Знаешь, я уже сказал, что мы идем. Только что столкнулся с ними за кулисами.

— Да? Ну так скажи, что напутал. Делов-то…

— Слушай, не надо так. Я подумал, дерябнуть будет совсем неплохо, вот и все. Теперь как-то невежливо отказываться, а? Согласись?

— То есть ты не скажешь. — Эйприл закрыла глаза. — Ладно, тогда я сама. Премного благодарна.

В зеркале ее голое, блестящее от кольдкрема лицо казалось сорокалетним и измученным физической болью.

— Да погоди ты. Не заводись, а? Я же не сказал, что не пойду. Просто они сочтут это ужасной грубостью. Это уж так. И я тут ни при чем.

— Ладно, если хочешь, иди с ними, только дай ключи от машины.

— Ну вот, начинается! Почему ты всегда…

— Слушай, Фрэнк… — Эйприл не открывала глаз. — Я никуда ни с кем не пойду. Мне нездоровится, и я…

— Хорошо. — Фрэнк попятился, выставив перед собой дрожащие руки, точно рыбак, сосредоточенно демонстрирующий длину небольшой рыбы. — Все, все. Извини. Я скажу. Сейчас вернусь. Извини.

Пол под ногами гулял, будто палуба корабля, когда он прошел в закулисную часть, где какой-то человек фотографировал узкопленочной камерой со вспышкой («Замерли!.. Чудненько… чудненько…»), а актер, игравший отца Габриэллы, уговаривал пухлую девицу, которая, похоже, опять нацелилась плакать, что нужно просто вычеркнуть этот вечер и больше ничего.

— Ну что, вы готовы? — спросил Шеп Кэмпбелл.

— Боюсь, нам придется свалить. Понимаешь, Эйприл обещала няньке вернуться пораньше, и вот надо…

Физиономии супругов огорченно вытянулись. Милли покусывала нижнюю губу.

— Вот те на! — сказала она. — Что, Эйприл шибко переживает? Бедняжка…

— Да нет, она ничего. Дело не в том, правда. С ней все нормально. Просто нянька ждет, и вот…