- У вас бу-у-удет! - словно проснувшись от мечтаний, зловеще цедит Юзефа сквозь зубы.- Вчерась опять такий файный (шикарный) пан приходил вас к больному звать, а вас и не було - у каких-то бедаков всю ночь танцевали!

- Я там не танцевал,- смеется папа.- Я сделал там очень редкую операцию, Юзефо! - И папа добавляет, словно уж для самого себя: - Красиво сделал! Как французские хирурги говорят: элегантно.

- Красивую репарацию... Алегантную...- Юзефа еле сдерживает возмущение.- А заплатили они вам?

- Они хотели заплатить,- мягко говорит папа.

- А вы руками замахали: не надо, не надо?

- Они сказали: "Нехай пан доктор подождет хвилечку - мы в ссудную кассу сбегаем, самовар заложим. И заплатим пану доктору полтинник". Что же, по-вашему, надо было взять у них этот полтинник?

- А чего ж! - не сдается Юзефа.- Як будут у них деньги, они самовар обратно из ссудной кассы выкупят. Тут папа сердится:

- Старая уж вы, Юзефо, а говорите такое глупство! Когда вы это видали, чтоб из ссудной кассы вещи обратно возвращались? Что к ростовщику в лапы попало, то уж у него и останется! А вы хотите, чтоб я у людей последнее отнимал?

Юзефа не отвечает папе. Она обращается ко мне.

- Будет у твоего батьки дом! - говорит она с горечью.- Будет у него дом, побачишь! На три аршина, хороший домик...

Что-то в ее словах мне смутно не нравится... Так не нравится, что вот расплакалась бы... Но в эту минуту раздается пушечный выстрел: это с горы, над городом, гремит старинная пушка, ежедневно возвещающая жителям полдень.

Папа срывается с дивана:

- Двенадцать часов! Меня в госпитале ждут!

Дальше - вихрь! Голову - под кран, очки - на нос, схватил пальто и сумку с инструментами, нахлобучил шляпу - и нет папы! Улетел!

- Не человек! - говорит Юзефа.- Антипка!

Я обижаюсь: Антипкой в нашем крае зовут нечистую силу - домового, чертей.

- Ты за что моего папу Антипкой зовешь?