– Кроме Иллариона.

– Иллариона не трогай. Это – святое, – говорю я.

– У меня до тебя знаешь какие варианты были, а у тебя одни модельки… И мою маму в кино снимали.

– Не видел. Когда?

– В эпоху немого кино. У неё лицо значительное. Она даже ходить меня научила. Женщина должна ходить носки чуть-чуть в стороны. Это воспитание. Тебе не понять.

– Скажи, а почему твоя мама домработнице “ты” говорит. Они ведь одного возраста?

Так и жили.

В постели она была ничего. Вот и вся любовь.

Тоска.

Пять лет отношения выясняли. А вся любовь была, когда она дверь в столовую пыталась открыть. Я ей потом ладонь поцеловал и говорю:

– Я хочу умереть.

– Зачем?

– Я боюсь, что лучше ничего не будет.

У её матери была конфетная коробка и связи.

Ну связи – это понятно. Секретарь-машинистка, ясное дело. А на конфетной коробке была картинка – девушка розу нюхает. Коробка древняя, ещё из эпохи немого кино. Мать рассказала – эта коробка у неё с девичества, от её матери, от бабки моей жены то есть. А когда тёща сама беременная была, бабка эта велела ей на картинку глядеть и мечтать, чтоб такая дочка родилась. Такая и родилась.

А потом стали по телевизору “Клуб джентльменов” показывать – мелькнула на один момент такая передача. Человек пять в отглаженных костюмах, все как на подбор воспитанные и один смешной – для порядка. А двести миллионов невоспитанных в своих квартирах смотрели, как их презирают.

– Вот это люди, – сказала мама дочке. – А вам надо подумать о своих взаимоотношениях.

И я подумал.

Доехать до Таганки, что ли? Там театр, а рядом ресторан “Кама”. И за столиком я разговорился с одним Геной. После этого мне полегчало.

Гена рассказал:

– Мне жена говорит: “Я интеллигентная женщина, а ты Квазимодо, давай разводиться, пианино я оставляю себе”. Я её безумно любил. Три года в армии был, любил, три года после армии ухаживал, год как поженились. Квартиру сменил королевскую – тридцать метров, на улице Степана Халтурина.