
Трое суток, свободных после дежурства в кочегарке, Толик читает газеты, сдает бутылки, копошится по хозяйству, беседует с котом или пишет рассуждения о современной жизни, выстраивая их в форме платоновских диалогов и используя для образности принцип работы парового котла: Как нам раскочегарить сельское хозяйство?, Почему угасает народное образование?, Надо ли выпускать пар митинговщины? Иногда он решительно бреется, надевает кеды, тельняшку и бежит три километра по лесной просеке. Иногда изыскивает способа...
Взирая на кучу консервных банок, ржавых кастрюль и прочего хлама, что высится в траве за забором, можно подумать - здесь край цивилизованного мира, тупик, свалка, и никто не забредет сюда, кроме, разве что, соседа, которому ты с прошлого года должен трешку.
Но это далеко не так.
...Во времена горбачевской борьбы с пьющим людом мы с Толиком сидели возле его сарая, пили из чашек румынское шампанское и рассуждали о взлетах и падениях текущей литературы. Шампанского я взял с запасом. Мы уложили бутылки в корыто и залили их колодезной водой. Был и повод - на клеенке стола голубела книжка молодежного альманаха с моей повестью.
- Да,- говорил Толик,- шампанское, конечно, хорошо... А ты в привокзальный не заглядывал, может, там чего есть?
- Все обошел, нигде ничего. Хорошо, шампанское у бензоколонки оказалось...
- Не, старик, это замечательно! Шампанское - это класс. Сидим, как миллионеры. Я вот помню, у Белля, кажется, есть рассказ... Да, кстати, как ты относишься к Пикулю?
Время от времени Толик порывался пойти в дом и поискать фужеры, но я его удерживал, опасаясь, что по хмельному обыкновению он не сможет пройти мимо своих дачников Зельдовичей, которые сидели в шезлонгах у крыльца, начнет им объяснять, как он уважает еврейскую нацию, вспомнит гений Эйнштейна, Каплера, Чаплина, славного парня Фиму Дворкина, с которым учился в университете, а потом полезет обниматься и с радостным гоготом признается, что в душе он и сам еврей. А я буду сидеть и ждать в одиночестве мифические бокалы, которые он так и не принесет.
