Что, кстати, приводит на память издевательские реплики военного времени на предмет номера моей квартиры. Это злобная клевета — будто мне присвоили категорию 4-F и признали негодным к действительной службе, ведь, скажу без лишней скромности, на здоровье я никогда не жаловался. Как бы ты там ни злословила, но лишь моя работа в колледже воспрепятствовала мне встать, так сказать, под ружье. Некоторые «тыловые крысы» больше поспособствовали делу победы, чем тысяча таких, как твои братцы, которые, насколько я понимаю, атаковали каждый куст и пень на Гавайях с примкнутыми штыками, которыми пользовались в конечном счете лишь для вскрытия пивных банок.

Впрочем, цель этого письма — отнюдь не встречные обвинения. Просто я хотел, чтобы ты взглянула на вещи непредвзято и поняла мою сторону конфликта. Я никогда ничего не имел против твоей семьи, единственное, что меня до глубины души возмутила та реплика, мол, мои родители были невежественными иммигрантами. Они жили бедно, но чисто и трудились не покладая рук, тобы я имел возможности, какие им и не снились, и они горбатились до кровавых мозолей, дабы я мог стать тем, кто я сейчас. И все же, дорогая моя Сильвия, порой я испытываю невольное облегчение от того, что укоренен в эту землю не более чем на одно поколение.

Впрочем, как я уже сказал, письмо это вовсе не обвинительное. Хотя вечные твои нападки, какой я скряга, жмот и т. д., отнюдь не помогали делу. Противосолнечный козырек для машины — просто модное поветрие, и если я не желал на него раскошелиться, из этого никак не следует, что я скряга. Давно пора понять, что люди, у которых что-то есть за душой, совсем не обязаны кричать об этом на каждом углу. Можешь сколько угодно смеяться над этими бостонскими старичками, мол, тоже мне, ездят-то на велосипедах, но каждый раз, когда ты куда-нибудь звонишь, им с этого капают дивиденды.

А теперь серьезно. Я хотел бы поддерживать самые теплые отношения с твоими братьями, и вовсе не потому, что я их боюсь.