Брукшира беспокоило, что их план пошел наперекосяк, когда до границы оставались сотни миль и еще больше — до того места, где предстояло отыскать Джо Гарзу, если его вообще можно было найти.

О полковнике Терри можно было сказать с уверенностью только одно: он не любил, когда планы шли наперекосяк. Если какой-то из них все же шел именно так, кто-то неизменно оказывался виноватым, и в большинстве случаев этим «кем-то» оказывался Брукшир.

— Мне повезет, если я не лишусь работы, — сказал Брукшир, привыкший думать вслух.

— С чего бы это? За Пи Ая вы не отвечаете, — возразил Калл. — Вы с ним даже не знакомы и не виноваты в том, что он женился и ведет теперь оседлый образ жизни.

— На меня можно повесить любую собаку, — заверил его Брукшир. — Я один из тех, кого обвиняют во всех бедах без исключения.

Несколько минут он сидел с опущенной головой, испытывая жалость к себе. Жизнь представлялась ему сплошной чередой несчастий, вина за которые ложилась на него. Он был восьмым сыном в семье, где было восемь сыновей. Мать винила его в том, что он не родился девочкой, которую она так ждала. Отец обвинял в том, что он не смог выбиться в люди и разбогатеть. Братья сетовали, что он коротышка, а в армии обвиняли в трусости.

В последнем случае он должен был признать, они были правы. Брукшир был трусоват. Рукопашные бои вызывали у него отвращение, а ружейная стрельба приводила в состояние ужасной тревоги. Он не любил грозу и предпочитал жить на первом этаже, чтобы легче выбраться в случае пожара. Он боялся, что Кэти не выйдет за него, а когда она вышла, стал бояться, что бросит его или, еще чего доброго, умрет.

Но из всего того, что его пугало в этой жизни, самым страшным был, безусловно, гнев полковника Терри. Брукшир боялся его настолько, что скорее откусил бы себе язык, чем сообщил полковнику даже малейшую плохую новость.