Я позвонил Орлову, сказал, что освободился, и попросил его зайти. Он пришел.

— Значит, едешь? — спросил я, хотя отлично знал, что в восемь часов вечера машина повезет Григория на станцию. — Смотри, чтобы они там не заговорили тебя. Насчет оборудования пойдут навстречу, а в цементе откажут. Есть у начальства такая манера: что полегче сделать — сделают, а в главном откажут.

— Я из них этот цемент зубами вырву! — заявил своим мелодичным голосом Орлов.

Я улыбнулся.

— Чего ты смеешься? — спросил Григорий.

— Так. С таким голосом, как у тебя, не цемент вырывать, а в любви объясняться.

Он обиженно пожал плечами.

Но я просто пошутил. Я отлично знал, что настойчивости у Григория хоть отбавляй.

— Ладно, не обижайся, все знаю, — сказал я. — Может быть, в таком голосе есть даже большое преимущество. Приезжают в облисполкогл наши полярники, глотки простуженные, ручища — во, чуть что — по столу кулаком. А тут появляется этакая сирена, этакий Ленский и вместо «Куда, куда…» поет тебе: «Дай цемент, дай цемент, дай цемент!..» Я бы на месте начальства не выдержал, сдался.

Мы оба расхохотались.

— Документы еще раз посмотришь? — спросил Орлов.

— Да что их смотреть? Цемент нужен, а не бумажки. Я тебя просто так позвал, попрощаться.

Я встал из-за стола, подошел к Григорию. Он тоже встал. Я положил руку на его плечо.

— Смешно говорить: всего на три дня едешь, а мне как-то не по себе.

— За три дня ничего не случится, — возразил Григорий. — Люди все на местах, распоряжения диспетчеру оставлены.

— Да я не о том, каменная твоя душа, а еще стихи любишь! — сказал я с укором. — Просто привык к тебе. Ясно? Три вечера буду по привычке в твою дверь тыкаться.