Дома я сложил вещи в своей старой комнате, где все было на привычных местах, включая пыльные трофеи на полке и припрятанную полупустую бутылку «Дикой индейки» в выдвижном ящике с бельем. Остальной интерьер тоже не претерпел ни малейших изменений: диван в гостиной по-прежнему был накрыт одеялом, ядовито-зеленый холодильник не сочетался ни с чем на кухне, и телевизор кое-как ловил все те же четыре канала. Папа варил спагетти. В пятницу всегда были макароны. За ужином я попытался завязать разговор.

— Приятно все-таки вернуться под родной кров, — начал я.

Улыбка отца была мимолетной.

— Хорошо, — сказал он, отпил молока — за ужином мы всегда пили молоко — и сосредоточенно уткнулся в свою тарелку.

— Помнишь Тони? — продолжал я. — Кажется, я о нем писал? Так вот тебе новость — он влюбился. Ее зовут Сабина, и у нее шестилетняя дочь. Я говорил ему, что это не самый удачный вариант, но он и слушать ничего не хочет.

Папа тщательно трусил пармезан на свои макароны, стараясь ровно распределить сыр по спагетти, не пропустив ни сантиметра.

— О! — сказал он. — О'кей.

После этого мы молчали. Я поел. Выпил молока. Еще поел. На стене тикали часы.

— Небось радуешься, что в этом году пойдешь на пенсию? — предположил я. — Только подумай, будешь путешествовать, увидишь мир…

Я едва не сказал, чтобы он приехал навестить меня в Германии, но вовремя остановился. Я знал, что отец не поедет, и не хотел ставить его в неловкое положение. Мы одновременно накручивали спагетти на вилки, пока отец обдумывал ответ.