Статья Карлика, над которой тот тоже немало попотел, так же не имела большого успеха, и это привело его в весьма раздраженное состояние. На первый взгляд, там было все, что требовалось. Англичане выставлены на всеобщее осмеяние, без обиняков и недомолвок говорится о шпионах, и в кои-то веки Америка не выступала в роли палача и душителя Юго-Восточной Азии. Но единственное, что Карлик получил в ответ, – это приказ не лезть не в свое дело и не трезвонить о чем не следует.

Оставался еще старый Кро. Хотя то, что он сделал, было всего лишь отвлекающим маневром и не шло ни в какое сравнение с направлением главного удара, то, как умело он рассчитал время и сделал то, что сделал, до сих пор не перестает внушать восхищение. В течение трех недель Кро ничего никуда не посылал. Люку, который не на шутку беспокоился о нем, сначала даже показалось, что продолжается тот необъяснимый упадок всех его душевных и физических сил, который он заметил на Пике. Казалось, Кро совсем потерял обычное жизнелюбие и склонность к дружескому общению. Он стал раздражительным, а временами бывал просто грубым и злым. Он ворчал на официантов, даже на свого любимца Го. Он обращался с шанхайскими любителями игры в кегли так, словно они были его заклятыми врагами, и припомнил все якобы нанесенные когда-то обиды, о которых они уже и сами не помнили. Сидя в одиночестве у окна, австралиец был похож на старого кутилу, переживающего не лучшие времена, – язвительного, отрешенного, апатичного. В один прекрасный день он исчез, и, когда Люк, опасаясь самого худшего, заглянул к нему домой, старая служанка, сказала ему, что «папа Виски ехать-ехать в Лондон, очинь-очинь бистро».