Провожать, выдавать государственные секреты, быть просто честным человеком, как ее отец — для Лубянки все одно, все наказуемо. Жив ли он, лейтенант Крестен? Нелюбезно встретила его Москва, может, и сложил голову где-нибудь под Волоколамском. А может, едет теперь на юг с эшелоном, как и она, только с другой стороны, с запада. Лизе почему-то казалось, что Крестен бы нисколько не удивился, узнав, как ее приняли в Москве. Но он об этом не узнает. Они уже никогда не встретятся. И Лизе, неожиданно для нее самой, вдруг стало грустно от этой мысли.

Солнце палило нещадно. Усевшись на складной стул посреди степи, обер-лейтенант Рудольф Крестен рассматривал в бинокль русские позиции, а над ним его денщик Фриц держал цветастый пляжный зонт и жалобно уговаривал:

— Господин обер-лейтенант, пойдемте лучше в укрытие, самолеты же налетят…

— Погоди, — отмахнулся от него Крестен, — не отвлекай меня. Смотри, — он указал вперед стеком, который держал в руке, — тут есть кое-что поинтересней твоего нытья. Русские фрейлян с батареи, которые вчера наши танки обстреливали, купаться собрались, нагишом. Без всякого тебе смущения. Вот что значит — передовые политические взгляды. Не то что наша протухшая буржуазность. А ты говоришь «самолеты». Самолеты тут, дружок, не страшны. Как думаешь, — он обернулся к покрасневшему денщику, — надо бы вылазку устроить. И батарею захватили бы, и девиц, прямо в чем мать родила. Вот это была бы операция! Не то что наши генералы придумали — брать в танковые клещи. Другим надо брать. Благо есть кого и за что. Само просится. Ты как, пойдешь на такое дельце? — иронично осведомился он у Фрица, подмигнув.

— Господин обер-лейтенант, вот вы все шутите, — денщик сделался пунцовым как отварной рак, — а я вам про самолеты серьезно говорю. И из пушки могут грохнуть. Или снайпера вызовут. Это ж надо — такой зонт выставить! Его не только с русских позиций, из Берлина видать, наверное. Нельзя же так рисковать, господин лейтенант.