— Поедешь и поживешь у Люси первое время, да? — спросил он.

Девушка не отозвалась.

— Не знаю, что тебе еще остается, — настаивал Фред Генри.

— Можно пойти в прислуги, — коротко вставил Джо.

Девушка не шевельнулась.

— Я бы на ее месте пошел учиться на сестру милосердия, — сказал Малькольм. Он был младший в семье, двадцатидвухлетний, со свежей, задорной мордашкой.

Мейбл не слышала его. Так много лет их речи витали в воздухе, не задевая ее, что она давно перестала обращать на них внимание.

Мраморные часы на камине мягко пробили полчаса; собака тяжело поднялась с коврика и поглядела на людей, собравшихся за столом. А они все сидели, тщетно пытаясь что-нибудь решить.

— Ладно, — вдруг сказал Джо. — Пойду-ка я, пожалуй.

Он отодвинул стул, развел рывком колени, высвобождая их на лошадиный манер, и широко шагнул к огню. Но все-таки не уходил из комнаты, любопытствуя, что будут делать и говорить другие. Он принялся набивать трубку, поглядывая на собаку и приговаривая неестественно тонким голосом:

— Со мною собралась идти? Со мною, а? Только путь-то у нас сегодня будет подлиннее, чем ты рассчитываешь.

Собака слегка завиляла хвостом; Джо выдвинул вперед челюсть и, зажав трубку в ладонях, сосредоточенно запыхтел, отдаваясь табачному дурману и не сводя с собаки отсутствующих карих глаз. Собака отвечала ему скорбным, недоверчивым взглядом. По-лошадиному подрагивая коленями, стоял перед нею Джо.

— Ты от Люси получила письмо? — спросил у сестры Фред Генри.

— На той неделе, — равнодушно уронила она.

— И что она пишет? Ответа не последовало.