- А говорил, что с иностранцами не водишься...

Александр не знал и даже не догадывался о том, что у человека могли отобрать перед демобилизацией подписку - информировать о контактах с иностранцами.

- Она тебе кто?

- Никто.

- Темнишь. Скрываешь от всевидящего ока... - Альберт взялся за прилавок, крытый железом:

- Шампанского.

- Бутылку?

- Пару.

- Сладкого, полу?

- Как полагаешь, друг? Давайте брют.

- Воля ваша, но девкам вспучит животы. - С показом рейтуз, передавивших ляжки, тетя Люба сняла бутылки. - Монопольной сколько?

- Не водки. Рому.

- Где ж ты такое видишь?

Альберт показал на светлый тростниковый Сапеу:

- Вон стоит.

- Кубинская ж отрава?

Очередь загудела в поддержку:

- Если душа солдата просит? Ты, Люба, знай-давай. Мы, сказано, народ-интернационалист.

То, что в Москве еще не поздно, в "спальном городе" уже глухая ночь. Из черноты окна сквозило свежестью полей. Такси здесь нет, в Москву только автобусом. В ожидании последнего Александр наблюдал, как иностранка, готовая подняться, сводит пальцы на подлокотниках.

И разжимает снова.

Альберт крутил El condor pasa. Эту - и еще "Сесиль". Мятую сорокопятку фирмы "Мелодия".

Она услышала автобус тоже. Издали - когда на перемычке мотор стал брать подъем. Улица здесь с односторонним движением. Автобус описывает петлю вокруг Спутника и - буэнас ночес - назад в столицу. Пыточный инструмент, а не маршрут. Гаротта. Завинчивая винт на горле, автобус остановка за остановкой - приближался. Под взглядом огромных черных Александр очерствел лицом. Синьорита, мадемуазель...

Ваш выбор.

Автобус захлопнул двери. Она осталась. Через мгновение дом затрясся, на столе зазвенело.

- El condor раsа, - сказал Альберт.

Они смеялись, глядя друг на друга, - Инеc и Александр. Он не смеялся так давно - до слез. Потом хватил рома и впал в апатию, слушая, как, помимо испанского, на котором с Богом, Альберт уже извилисто впускает по-французски.