Он распахнул окно и вспрыгнул на подоконник, откуда за рекой под солнцем Москва сияла до самых кремлевских башен.

- Сва-бода!

С высоты, на которую даже птицы не поднимались, можно было без последствий упражняться в том, что психоаналитики называют изначальным криком.

Альберт распечатал Viceroy.

- Из буфета ЦК, между прочим... Закуривай. Как Альма Матер?

- У Клубной части крыльцо обрушилось. Не видел? Оседает Альма Матер под собственной тяжестью.

- Но стоит?

- Как видишь.

- Товарищи Шестьдесят Восьмого года?

- Иных уж нет.

- А те?

- Далече.

- Айвен?

- Вернулся в Штаты. На машине стали сбивать три первые буквы.

- Lancia была?

- Она.

Альберт усмехнулся.

- Похоже на ребят. Что ж, сам и виноват. Слишком хорошо по-русски говорил. Я его предупреждал. Дистанцируйся от пипла, подпускай акцент. Жаль. Парень был хороший. Жан-Мари?

- Здесь. Впал в голубизну.

- Да ну? По-прежнему coco?*

* Коммунист (фр. арго)

- Пассивный.

- А твой анарх - испанец?

- Давно в Париже. На прощанье во гневе оглянулся. Выбил стекло на Главном входе. Руку обмотал шарфом и улетел в крови.

- Да, жесты он любил... А без меня знакомства были?

- Не с иностранцами.

- Все эти годы - и ни одного?

- Все эти годы, - ответил я, - были одной большой иллюзией. Советской.

- Что ты имеешь в виду?

Я ухмыльнулся.

- Любовь.

- Вопросов больше нет...

Альберт принял душ, руками вычистил форму ("Еще вылезу из этого..."), навел блеск на ботинки, надел фуражку и козырнул:

- На фак. Насчет восстановления.

- Какое отделение?

- Прости - но только не на русское.

- Удалось сохранить языки?

- Друг! Со словарями я даже на учениях не расставался. За голенищами таскал. Единственное, что спасало... Адьос.