На этом холме стоял Келлерман со своими шестнадцатью тысячами солдат и артиллерийской батареей.

Позади него, на горе Ирон, Дюмурье развернул шеститысячное войско, чтобы заслонить соратника и помешать врагам окружить его.

Слева от холма Вальми находилась ветряная мельница; позади нее от снаряда загорелось несколько зарядных ящиков, что вызвало в рядах наших войск переполох, но все быстро успокоилось.

— А вы, — спросили волонтеры, — где были вы? Лжесержант вздохнул и махнул рукой куда-то между

Сент-Мену и Бро-Сент-Кюбьером.

— Значит, ты был с Дюмурье? — спросил один из волонтеров.

— Да, — ответил Жак Мере, — я из здешних мест и был его проводником в Аргоннском лесу.

Жак уронил голову на руки.

Не прошло и девяти месяцев после битвы при Вальми, этой чудесной зари Республики и свободы — и вот уже самое Республику раздирают противоречия и свобода снова под угрозой. Наконец, сам Жак Мере, он, который под аплодисменты Конвента, Парижа, всей Франции прибыл возвестить о двух великих победах, казавшихся спасением родины, должен теперь бежать, скрываясь от Конвента, уезжать из Парижа в обществе палача и его подручного, мчаться словно на казнь, на другой конец Франции, рядиться в чужое платье, проходить никем не узнанным изгнанником в мундире волонтера по тем же местам, где девять месяцев назад он шел с победой.

А Дюмурье…

Вот кто, наверно, по-настоящему несчастен.

Жертва революционного катаклизма, Жак Мере, быть может, в один прекрасный день возвратится во Францию с почетом и займет в ней достойное место. Но Дюмурье, предателю, матереубийце, никогда не вернуться.

При этих мыслях на глаза лжесержанта навернулись слезы.

— Ты плачешь, гражданин, — заметил один из волонтеров.

Жак слегка пожал плечами, широким жестом обвел поле битвы.

— Да, я плачу, — сказал он. — Я оплакиваю те дни, которые безвозвратно ушли в прошлое, так же как и дни юности!