— Ты великолепна, милая, — начал Уилсон. — Ты… — Кончить фразу он не мог.

— Пора бы тебе заметить это, — проворчала Андреа. — Последнее время я худела. Потеряла четыре с половиной фунта с июля.

В тусклом освещении Уилсон не видел ее глаз.

— Я хотела, чтобы ты пришел вчера вечером, — заговорила она тоненьким голоском маленькой девочки. — Я чуть не позвонила тебе, чуть не подняла трубку. Два раза.

— Почему же не позвонила?

— Я не знаю.

— Сколько времени прошло?

— Восемь, нет, десять дней.

— Прости, — сказал Уилсон и направился к ней. — Это слишком долго.

Таймер зажег мягкий желтый свет над кожаным диваном, и Андреа опустилась на влажное полотенце, лежавшее на ворсистом ковре, раздвинула ноги, и Уилсон почувствовал в своих руках ее пахнущие шампунем вьющиеся влажные волосы.

Позднее, в темноте спальни, на широкой кровати, они целовались и говорили друг другу: «Я люблю тебя». И эти слова отдавались в квартире глухим эхом. Потом наконец они заснули, а над их головами стояли на тумбочке бдительные часы с цифрами, светящимися янтарным цветом.

6

В пятницу Уилсон вернулся на «Чайную биржу» и сразу же погряз в повседневной рутине. В той самой рутине, которая тянется годами. «Рассылочные ведомости, права бесплатной пересылки почты, ксерокс, потерянные документы, программное обеспечение компьютеров, их материальная часть, — никчемная пена, изобретенная бездушными, прозаичными людьми для того, чтобы отбить у остальных желание спрашивать, зачем да почему, — горестно размышлял он. — Не успеешь оглянуться, как выйдешь в тираж, так и не приступив к решению ни одного из Великих Вопросов».